Урок, который отменили: сто лет эрзянского языка в школе

В сегодняшней Мордовии эрзянский язык преподаётся, как правило, так: со второго по четвёртый класс — предмет учебного плана, с пятого по седьмой — чаще всего «внеурочная деятельность», после седьмого — ничего. Три года урока, три года кружка, тишина. Чтобы понять, как язык пришёл к этой конструкции, нужно отмотать сто лет — потому что нынешняя «внеурочка» не начало истории, а её седьмое или восьмое действие, и все предыдущие мы обязаны помнить: они объясняют и то, что случилось, и то, что ещё можно сделать.

Действие первое: школа на эрзянском. В 1920-е — первой половине 1930-х годов в стране шла коренизация, и эрзянский был не предметом, а языком обучения: дети эрзянских сёл учили арифметику и природоведение по-эрзянски. Под эту школу строилась целая индустрия: к середине 1930-х литературная норма (на базе говора села Козловки), первая языковая конференция (1933), учебники — и целая сеть педагогических училищ по всей стране, от Саранска до Петровска, Лукоянова и Стерлитамака, готовивших учителей родного языка. Эту сеть запомним: она показывает, что считалось нормой, когда школу на родном языке строили всерьёз.

Действие второе: демонтаж. Со второй половины 1930-х образование на нерусских языках за пределами национальных автономий было свёрнуто — решающими стали постановления 1938 года. Внутри Мордовии школа на родном языке продержалась дольше, но в 1958 году союзный закон об образовании дал родителям «право выбора языка обучения» — формула, которую стоит запомнить дословно, мы её ещё встретим, — и уже с 1959/60 учебного года обучение на эрзянском и мокшанском сократилось с семи классов до первых трёх. К началу 1970-х в Мордовской АССР ещё работала 391 национальная школа, и училось в них 77 тысяч детей — 36,9% школьников республики; из этих школ 156 были эрзянскими, с 36 тысячами учеников. Треть школьников — в национальной школе: эта цифра полувековой давности сегодня читается как фантастика.

Действие третье, о котором почти забыли: эксперимент с обязательностью. В середине 2000-х Мордовия сделала шаг, редкий даже по российским меркам, — с 2006 года изучение эрзянского или мокшанского языка стало обязательным для всех школьников республики, независимо от национальности. Скептики предрекали протесты и перегрузку. Вышло иначе: как констатировал разбор мордовского опыта на финно-угорском портале Uralistica, «опасения скептиков не подтвердились, а негативные реакции вскоре сами себя исчерпали». Красноречивее всего — анкетирование в одном из третьих классов: на вопрос «нравится ли тебе изучать эрзянский/мокшанский?» положительно ответили 23 ученика из 29, среди них пятеро татар, и ни один не ответил «нет»; зато среди их родителей мнения раскололись — 8 «за», 10 «против», 8 затруднились. Дети приняли язык легче взрослых.

Действие четвёртое: разворот 2018 года. Федеральный закон сделал изучение родного языка добровольно-заявительным, и Мордовия перевела его в «вариативную часть учебного плана», которую каждая школа формирует сама. Обязательность, доказавшая свою работоспособность, была отменена не потому, что не сработала, — а потому, что сработала логика 1958 года, вернувшаяся под тем же лозунгом «права выбора». Сегодняшняя официальная формула звучит гордо: «эрзянский и мокшанский языки изучают дети во всех школах республики» — и она даже правдива, если не спрашивать, как именно: предмет только во 2–4 классах, чаще всего кружок в 5–7 классах, ноль в старшей школе; в саранских школах ребёнок-эрзя может попасть на мокшанский — какой учитель есть, тот и преподаёт. Точнее любых формул эту систему описал её высший руководитель: «Я вообще языка не знал. Ни одного слова», — признался глава Мордовии Артём Здунов, рассуждая на прямой линии о пользе изучения родных языков. А под официальным репортажем о том, что языки «изучают во всех школах», читатель оставил комментарий, который мы приведём как документ эпохи: «Пусть мордва изучают свой язык. Заставлять других нельзя».

Действие пятое, невидимое из Саранска: диаспора. Большинство эрзян живёт вне Мордовии, но точной статистики по ним нет: перепись считает эрзян и мокшан общим числом как «мордву», а оценки самих активистов заметно выше переписных. Даже по этим оценкам картина одна: в Самарской, Пензенской и Ульяновской областях — крупнейших очагах диаспоры — язык можно изучать лишь в считаных школах на регион и только как факультатив на один-два урока в неделю, а в Татарстане, Нижегородской области и Чувашии таких школ единицы. Для двух третей народа школьный эрзянский — это в лучшем случае час-другой факультатива, в типичном случае — ничего.

Что осталось с советских времён? Учебники есть: в 2010–2012 годах Мордовское книжное издательство выпустило 64 учебника мокшанского и эрзянского языков для всех классов, а к 2026–2027 учебному году в школы приходят новые эрзянские учебники для 5–9 классов; активист Арпад Валдаж доказал, что возможен даже учебник физики, написанный по-эрзянски с нуля. Учителей готовят отделения родного языка в саранских вузах, работают курсы повышения квалификации, учителя эрзянского побеждают в конкурсах — как Ольга Дорофеева из саранского центра образования «Тавла», дошедшая до всероссийского финала конкурса «Лучший учитель родного языка и родной литературы». Всё это — честная работа честных людей внутри конструкции, которая устроена так, что их предмет кончается в четвёртом классе. Ни одной школы с обучением на эрзянском не существует; всё профессиональное образование — только по-русски.

Выводы и прогноз. История эрзянской школы — не плавный упадок, а три рукотворных перелома: 1938-й, 1958-й и 2018-й, причём последние два сделаны одним и тем же инструментом — «правом выбора», предоставленным в условиях, когда все стимулы указывают в одну сторону. Но та же история хранит и два доказательства обратимости: коренизация показала, что школу на эрзянском можно построить за десятилетие, а эксперимент 2000-х — что обязательный эрзянский в классе принимают даже дети других национальностей. Отсюда — главный вывод. Российская Федерация по своей конституции взяла на себя ответственность обеспечить каждому право на образование на родном языке. Эрзяне реализовать это право не могут — ни в университете, ни даже в школе. Испания — не федеративная республика, а монархия, но у басков есть университет с преподаванием на баскском языке; у эрзян нет ни одной школы с обучением на эрзянском, а профессионального образования на нём нет вовсе. Речь идёт, стало быть, не о кружке и не о доброй воле отдельной школы, а о невыполненном конституционном обязательстве государства. Единственный выход — вернуть эрзянам равные с русскими возможности в образовании: то же право на школу, вуз и профессию на родном языке, какое есть у русского языка и у тех, кто на нём говорит. Valks продолжит держать школьную тему на постоянном контроле — а родителям, стоящим перед заявлением о «выборе родного языка», напомним: у этой графы есть история, и в ней ваш выбор — единственное, что система не может сделать за вас.