Сцена, где эрзянский звучит вслух: девяносто лет национального театра

Есть только одно место в мире, где эрзянская речь ежевечерне звучит профессионально, публично и в полный голос, — сцена Мордовского государственного национального драматического театра в Саранске. Пока язык теряет школу, делопроизводство и книжный рынок, театр остаётся сферой, где по-эрзянски не читают про себя, а говорят вслух — со сцены, залу, под свет софитов. Мы разобрались, как устроен этот последний бастион звучащего слова, откуда он взялся и что его ждёт.

История у театра длинная и поучительная — в ней было два рождения. Первое датируется 25 августа 1932 года, когда президиум Мордовского облисполкома постановил открыть национальный театр; шефство над ним взял московский Малый театр, и уже в 1935-м его артист А. Костров поставил в Саранске первый спектакль на эрзянском языке — «Грозу» Островского. Дальше — «Бедность не порок», «Власть тьмы»: русская классика в переводах, народные таланты, стекавшиеся в труппу из Мордовии и соседних областей, где компактно жили эрзяне и мокшане. О выездных спектаклях тех лет историки театра пишут удивительное: в сельских залах «терялась грань между искусством и жизнью», и зрители подсказками пытались спасти положительных героев. Даже в 1943–1944 годах, в разгар войны, республика отправила молодёжь учиться в оперную студию при Саратовской консерватории и драматическую — при ГИТИСе. Но у первого рождения был врождённый порок, который исследователи истории мордовской сцены Б. Басаргин и В. Пешонова констатируют прямо: национальный репертуар создавался медленно, актёров для пьес на родном языке не хватало, с войны спектакли на эрзянском и мокшанском становились всё реже — и десятилетиями даже пьесы национальных драматургов Кириллова, Абрамова и Меркушкина шли в основном по-русски. Национальный театр существовал; национального языка на его сцене почти не было.

Второе рождение случилось там же, где и всё эрзянское возрождение, — на переломе 1980-х. В 1989 году постановлением Совмина МАССР был учреждён отдельный национальный драматический театр: его труппу составили выпускники Щепкинского училища, специально выученные в Москве и вернувшиеся домой, а первой постановкой стали «Анахореты, или Угол для сирот» Александра Пудина. Стартовые условия говорят о месте языка в тогдашней иерархии красноречивее любых деклараций: новому театру выделили полуподвальное помещение со зрительным залом на тридцать пять мест. Тридцать пять. Оттуда, из полуподвала, театр за два десятилетия дошёл до собственного здания в центре Саранска — с портиком, колоннами и металлическими орнаментами, открытого 21 июля 2007 года к I Международному фестивалю финно-угорских народов. Тот же год, заметим, что и у второго рождения «Чилисемы», Фонда спасения эрзянского языка и газеты «Эрзянь Мастор» — конец восьмидесятых: у всей современной эрзянской инфраструктуры один день рождения, и театр — редкий её элемент, который с тех пор не сжался, а вырос.

Что театр представляет собой сегодня? Единственную в республике трёхъязычную сцену: более сорока спектаклей на мокшанском, эрзянском и русском, труппа из тридцати пяти с лишним артистов. Репертуарная политика заслуживает отдельного абзаца, потому что театр делает то, чего не делает эрзянское книгоиздание. Мы недавно писали, что на эрзянском нет переводного Мольера и Конан Дойла на книжной полке, — так вот, на сцене эрзянский Мольер есть: «Šumbrat, Sganareľ» по «Лекарю поневоле» возил в Финляндию именно национальный театр. Рядом — О'Нил («Любовь под вязами»), Распутин («Eŕak dï iľa stuvtne» — «Живи и помни»), Шукшин («Latoś sïrgaś» — «Крыша поехала»), Гуркин («Sańa, Vańa, martost Rimas», премьера на эрзянском открывала 86-й сезон в 2020-м). Театр — фактически единственный работающий цех художественного перевода на эрзянский: каждая постановка мировой пьесы означает, что кто-то перевёл её текст, а актёры произнесли и отшлифовали его вслух. Признание приходит: сказка «Kujgorož» взяла в 2020 году Гран-при сразу двух фестивалей, театр — лауреат финно-угорских смотров от Чебоксар до Финляндии. И ещё одна недооценённая функция: регулярные гастроли по сёлам республики и по диаспоре — Пензенская, Нижегородская, Ульяновская области, Чувашия. Для эрзянского села, где закрылся класс родного языка, приезд театра — несколько часов полнозвучной эрзянской среды; передвижной, но среды.

Теперь о том, что настораживает. Первое — синхронный перевод: спектакли на эрзянском и мокшанском идут с обязательным русским переводом. Это мудрое решение, открывающее зал всем, — и одновременно точный социолингвистический замер: театр больше не может рассчитывать на зал, понимающий язык без наушников, даже в Саранске. Доля зрителей «с переводом» — цифра, которую стоило бы отслеживать как индикатор состояния языка; боимся, она растёт. Второе — кадры. Труппу 1989 года выучили в Москве целевым набором; этим актёрам сегодня под шестьдесят. Откуда возьмётся следующее эрзяноязычное поколение сцены, если родной язык в школе факультативен, а театральных студий с эрзянским языком обучения не существует? Театр может пережить своего зрителя, но не может пережить собственную труппу. Третье — репертуарный потолок, и он говорит о национальной политике больше, чем любые её декларации. Всему эрзянскому в ней отведена роль второсортного и нарочито архаичного: фольклор, этнографическая сказка, переводная русская классика — пожалуйста; современная драматургия родственных народов — нет. Пьесы ведущих драматургов Эстонии, Финляндии, Венгрии на этой сцене непредставимы; эрзянский спектакль по Туве Янссон — финской писательнице, чьи муми-тролли переведены на десятки языков мира, — вещь невообразимая и по нынешним временам попросту запретная. Поставить то же самое по-русски — никаких проблем. Граница проходит не по жанру и не по качеству, а по языку: эрзянскому позволено звучать о прошлом — и не позволено о современном мире.

Прогноз наш таков. В ближайшее десятилетие театр почти наверняка сохранится — здание, статус и туристический маршрут защищают его надёжнее, чем защищали газету или журнал. Вопрос не в существовании, а в языке: без нового целевого набора эрзяноязычных актёров (по образцу 1989 года — и это конкретное, осуществимое требование к республике) сцена будет медленно дрейфовать к формуле «национальный по костюмам, русский по языку», знакомой по первому рождению театра. История, как мы видели, уже проходила этот круг — и уже показывала выход: он называется тридцать пять выпускников Щепкинского. Valks со своей стороны предлагает театру то, что умеет: открытый словарь — рабочий инструмент для переводчиков пьес, и мы будем рады, если следующий эрзянский Мольер, Чехов или, чем чёрт не шутит, Агата Кристи родится с ним под рукой. А читателей, оказавшихся в Саранске, призываем просто: возьмите билет на эрзянский спектакль — и наушники не берите.